Бывший подъесаул

В эту арктическую навигацию перед небольшим танкером Дальневосточного морского пароходства стояла особая задача — работать на Колыме всю полярную навигацию, перевозя жидкий груз с больших танкеров, стоящих в устье реки, зайти в которую им мешают малые глубины. Работа скучная, однообразная, но очень важная. Груз идёт через колымские порты Зелёный мыс и поселок Черского на золотые прииски и Билибинскую атомную станцию. Туда на долгий зимний период требуется огромный объём бензина и дизельного топлива.

Небольшая осадка танкера позволяла ему делать челночные рейсы до крупных танкеров и обратно. Но это не всё, груз надо не только доставить к месту назначения, но и самим выгрузить — разлить его по бочкам. А этих ёмкостей по 200-250 литров рядом с портом было видимо-невидимо.
Весь экипаж привлекался к данным малоприятным работам. Моряки на выгрузке с мастерством эквилибристов буквально плясали на бочках, еле успевая менять в их горловинах по мере наполнения металлических сосудов «пистолеты» на концах длинных шлангов. Это было искусство: чуть зазевался — и шланг под большим давлением вырывался из горловины, поливая агрессивной жидкостью всё вокруг. Попадала она на руки и на лица со всеми вытекающими отсюда последствиями. А ещё надо было делать свою основную работу. Отдыхали по пути к танкеру-матке, во время заливки груза и возвращения к месту назначения.
Мало этого, где-то в середине лета стала ощущаться нехватка продовольствия, правда, частично помощь поступала с выгружаемых танкеров, да сколько они могли дать, если им самим ещё надо было идти да идти на другой конец планеты.
И здесь один из знакомых на берегу рассказал о том, что на небольшом островке посреди реки с давних времён живёт ссыльный на пожизненном поселении. Он изредка появляется в посёлке, предлагая недорого купить у него солёной или вяленой рыбки, затем приобретает в магазине крайне необходимый товар и отбывает в своё жилище. Человек мрачноватый, неразговорчивый, да и о чём с ним беседовать, учитывая его статус. Однако, замечено, что человек он не жадный, если у кого денег на тот момент нет, может и бесплатно поделиться своими запасами.
Моряков подобная информация заинтересовала. Провели краткое совещание, затем поскребли по сусекам, нашли несколько килограммов не очень презентабельной сухой картошки, отжалели пару бутылок спирта. Спущена на воду шлюпка, взревел мотор, за кормой поднялся бурун из-под винта.
На берегу острова, у самой кромки воды, крепкий ещё старик внимательно смотрел на гостей. Чувствовалось, что их визит был для него неординарным явлением. Но неудовольствия или смятения на его лице не наблюдалось. Люди на Севере крепкие, уверенные, спокойные, их мало чем удивишь. Молча принял швартовы, закрепил на прочном стержне и только потом сдержанно поздоровался. Держался прямо, явно чувствовалась военная косточка. Указал на дверь, дескать, заходите.
Моряки вошли, сели на самодельные массивные табуретки, осмотрелись. В доме было по-своему даже уютно, на полу лежала огромная медвежья шкура, в углу широкая, аккуратно покрытая толстым одеялом кровать, большая печка, стопки чистой посуды. Уловив любопытные взгляды, хозяин улыбнулся, и это сразу растопило какой-то ледок недоверия или осторожности.
Моряки выставили спирт, на который Алексей Иванович, так представился хозяин, не отреагировал никак, а вот когда увидел картошку, глаза заблестели.
— Вот за неё, родимую, спасибо. У нас это редкость, дефицит, можно сказать. Вы не поверите, в какие годы живём, а цинга ещё случается. Зима длинная, витаминов не хватает, так что картошечка для нас — королева бала. Пусть даже и сухая. Так, а теперь давайте к делу, чем обязан вашему визиту? Гости рассказали о своих проблемах, просили помочь рыбкой, если, конечно, это возможно, ну и пусть назовёт цену. Алексей Иванович отозвался мгновенно.
— Какие деньги! Пойдём в закрома, где у меня провиант хранится.
В довольно вместительном сарае на многочисленных жёрдочках висела рыба и сухая, и вяленая. Здесь были щуки, караси, окуни, много лососёвых и каких-то незнакомых пород. Размеры солидные, рыбка упитанная. У моряков разбежались глаза. А хозяин радушно предложил:
— Загружайте свои торбочки, не смущайтесь, я ведь знаю, экипаж у вас немаленький, всё разойдётся, а мне такой запас ни к чему. Ем я немного, гостей у меня, к великому сожалению, не бывает. Ловлю больше из спортивного интереса. Берите, ребята, рад буду, что помог людям.
Сумки загружены, упакованы. Хозяин приглашает гостей за стол. Спирт отодвинул в сторону.
— Я вас своим приготовлением угощу. Тоже спирт, но с соком ягодок, травки, я тут сам присмотрел, целебные и вкус хороший придают. Времени у меня достаточно, экспериментируй, сколько хочешь. Закусочка вот, рыбка в разных приготовлениях, консервы.
Появился на столе розоватый напиток, приятный на цвет, вкус и, как потом выяснилось, довольно крепкий. Выпили по первой, второй, закусили, а потом наступила тишина. Хозяин откашлялся, осмотрел всех.
— Понимаю, ребята, думаете, что же это за такой Соловей-разбойник здесь живёт. И сколько же он душ загубил, раз пожизненное получил. Так вот, никакой я не преступник, людей не убивал. На войне был, с 14-го по 17-й, в германцев стрелял. Так, то ж война была, или ты его, или он тебя. Другого не дано. И вот какая моя грустная история.
Я донской казак, жили мы тихо, мирно в своей станице, батюшкой Тихим Доном любовались, землю пахали, луг косили, лошадок да коровушек содержали. Сильно не роскошествовали, но и нужды не испытывали. А тут она возьми и приключись, первая мировая или, как её потом назвали, империалистическая. А мы, казачки, почитай, всю жизнь себя на службе чувствовали. Как только лихо приключалось, гимнастёрку с погонами на плечи, фуражку на голову, карабин и остру саблю в руки, да и седлай горячего скакуна.
Так и в тот раз. Собрали нас на призывном пункте видимо-невидимо, шум, гам, песни, пляски, слёзы, тяжёлое прощание с жёнами, детушками малыми… По вагонам — и в дальнюю дорогу. Любая война — это беда великая, а тут и горе горькое в своём Отечестве приключилось, о котором мы и вовсе предполагать не могли, оказалось, что ждут нас бои ещё и с нашими же братьями.
Что рассказывать про войну с германцем? Хлебнули мы там лиха, ох, хлебнули. Три года в окопах, и холодно бывало, и голодно, и вши, и болезни. Бои непрерывные, артиллерия обстреливала, аэропланы бомбили, сабельки в кровавых схватках частенько тупились. Много наших головушки свои сложили, немало и германцев в землю закопали. То они нас жмут, то мы их давим. А просвету не видно. Брожение началось в армии. Агитаторы появились. Всё больше небритые, длинноволосые. Сами пороха не нюхали, однако громко кричат, что штыки надо повернуть в другую сторону, не там мы противника видим, что война неправильная. Многое нам непонятно было, мы и поколачивали этих агитаторов, и прогоняли их, только они настырные, всё на своём стояли. Как говорится, в дверь прогонишь, они в окна лезут. Армия стала разлагаться, митинги, собрания, дезертирство…
Я к тому времени уже в чине подъесаула был, сотней командовал. Когда переворот случился, октябрьский, нас на юг направили поближе к Дону, там, в основном, собирались служивые, те, кто присягу не позабыл: за веру, царя и Отечество. Через некоторое время стычки начались со своими, которые назывались красноармейцами. В их числе немало фронтовиков и даже казаков. Поначалу жестокости в сердцах не было. Иногда сабельки из ножен не вынимали, на кулачках отношения выясняли. Комиссарам это очень не нравилось. Они учили своих: кто не с нами, тот против нас. Дальше больше. В ход пошла артиллерия. Кровь русская пролилась от рук русских же людей.
Помню, как очень бурно обсуждали мы случай, когда офицерский батальон крепко потрепал крупный отряд красных. Наш командир дивизии, выступая перед офицерами, выразил им благодарность за отвагу и умелые действия в бою, а также сообщил, что решено наградить наиболее отличившихся. После его выступления слово взял майор, прошедший первую мировую, как говорят, от звонка до звонка. Он сказал, что среди офицеров был разговор, и они пришли к выводу, что в войне со своим народом героев не бывает. Так что, наград не надо, мы от них отказываемся. Шуму, криков, споров было много, но многие из нас крепко призадумались, а что же дальше? Мы в своей сотне решили: если можно не стрелять — не стреляем, если можно саблями не махать — не машем.
Вскоре нас перебросили на юг, к городу Баку. Там тоже было неспокойно, власть в городе взяли комиссары, 26 руководителей. Но продержались они недолго, англичан здесь много было, турки подошли. Такое творилось! Красных отогнали, комиссаров арестовали. Суд был короткий, да и не было его вовсе. Выгнали их всех вместе за город в пески. Наша сотня стояла, англичане да басурманы эти, турки, в красных фесках — шапки у них такие. А потом на автомобиле подъехали наш полковник и англичанин в высоком чине. Полковник и говорит нам: «Ну, казачки, покажите, как вы умеете стрелять, пустите в распыл бунтовщиков». Мы переглянулись, молчим. Полковник пуще прежнего распаляется: «Вы что же, донские, приказ отказываетесь выполнять? Да вы знаете, что за это будет?» А тут ещё и англичанин что-то злобно по-своему лопочет.
Моя сотня на меня смотрит. Я и говорю: «Господин полковник, мы воины за Отечество наше русское, присягу принимали защищать его, а в палачи не записывались. Так что стрелять в безоружных, тем более подданных российских, не станем».
Тот сразу в крик, угрозы. Англичане винтовки подняли, а казачки уже их на прицеле держат. Увидел это английский командир, что-то крикнул своим, они винтовки убрали, да и мы карабины за плечи забросили. Полковник с ненавистью посмотрел на нас: «Погодите, с вами ещё разберёмся».
Около взвода англичан выдвинулось к арестованным, там ещё какие-то местные с оружием были, и началась стрельба. Положили они комиссаров всех. Нас в казарму отправили. Опять же с угрозами, что так это не пройдёт. И не прошло. Вскорости подошли крупные части красноармейцев, турнули англичан и турок, сотню мою и другие части разбили, многих взяли в плен.
Прошло какое-то время, и стали офицеров на допрос вызывать. Меня допрашивал человек в солдатской форме, а на плечах следы от погон. Огорошил первым же вопросо: «Как и зачем вы расстреливали бакинских комиссаров?» Выложил ему, как дело было, а он своё гнёт: и газеты об этом писали, и англичане подтвердили, расстреливали, дескать, русские казаки. Вот ведь подлая нация, всегда и везде загребали жар чужими руками, а вину свою на других перебрасывали. Долго меня этот чекист допрашивал, не один день. Я ему всё рассказал, что и войну прошёл, и как мы с красными не свирепствовали, и что палачами не стали. Слушал он внимательно, не перебивал, не грубил. А однажды и говорит: «Знаете, подъесаул, я и сам три года в траншеях сидел, и вам верю, тем более, что историю иногда почитываю, знаю коварство и политику англичан — сваливать всё на других, а потом потирать руки, подленько хихикая. Однако у нас уже принята официальная версия, что комиссаров расстреливали белые казаки, и от неё не отступят. А по нынешним временам вы знаете, чем это заканчивается. Но всё же попробую увести вас из-под расстрела».
Это был последний допрос. Вскоре сослуживцев моих расстреляли, а я вот остался жив. Правда, и мне было не многим легче, закатали огромный срок, а по окончании определили на пожизненное поселение в отдалённых краях. И без права на переписку. Был человек — и нет человека.
Алексей Иванович помолчал, как будто вглядываясь в горькое прошлое. Потом продолжил.
— Когда началась новая война с германцами, в 41-м, я уже срок свой отсидел, был на поселении и решил попроситься на фронт, за Отечество в бой пойти, я же боевой офицер, опыт военный имею, присягу на верность России принимал. Ближе к Новому году правдами и неправдами, но удалось мне до военкомата добраться. А там старший лейтенант, молоденький совсем, крепко хромает да на палочку опирается, видно, только что с госпиталя. Орден на груди. Выслушал меня, помрачнел.
— Ты что же такое говоришь, ты же контра, а хочешь в ряды Красной армии. В первом же бою к врагу перебежишь! Беляк недобитый! Я вот рвусь на передовую, там моя рота, ребята кровь проливают, за каждый клочок земли дерутся… А ты!!!
И так мне горько стало, так обидно. Да что же это такое?! Выходит, что я и жизнь свою за землю родную отдать не могу, ведь ничего другого не прошу, закончится война, живым останусь, вернусь сюда, в этот медвежий угол, отбывать и дальше, а сейчас — пустите меня на фронт. Смотрю на этого мальчишку, а он к окну подошёл, вцепился руками в подоконник, аж пальцы побелели. И весь как комок нервов. Я-то понял его, а он меня будто не слышит… И тут не выдержал я.
— Да что ты, сопляк, несёшь! Какая я контра? Я русский солдат! Присягу принимал на верность Отечеству. Когда тебя ещё и в помине не было, я в штыковую на германца ходил, ранен был, трёх Георгиев имею! Присяге не изменил! И не моя вина, что кто-то переворот совершил, армию разложил, братоубийственную войну развязал, реки крови пролил! Я ж к тебе как к русскому офицеру пришёл, фронтовику, думал — поймёшь.
Стоит он спиной ко мне, а я почувствовал, что парень-то совестливый, каждое моё слово будто по голове его ударяет, он всё больше сутулится, потом обернулся, и я словно другого человека увидел. Подошёл ко мне, смотрит, а в глазах слёзы.
— Прости, погорячился я, сижу здесь как в заключении, — помолчал немного, вижу с трудом ему слова даются. — Прости меня…отец, понял я тебя, прости, но ничем помочь не могу. Я уже звонил по начальству, ты не один такой, и слушать не хотят. Прости меня, отец.
Так и ушёл я ни с чем. Вскоре узнал, что лейтенант оклемался и добился отправки на фронт. Пробовал я ещё не один раз в военкомат ходить, так и на порог не пустили, дескать, иди отсюда, не путайся под ногами. Когда Победа наша пришла, очень радовался я вместе со всеми. Пришло время, амнистировали меня, мог на Дон поехать. А только зачем? Опять душу рвать? Ещё в Гражданскую прослышал, что сожгли станицу нашу и много народу погибло. Вместе со всеми жена моя с сыночком. Стало быть, никто меня там не ждёт. Я и остался здесь, на этом островке, в этой избушке. Тут и доживу свои денёчки. Давайте, ребята, по рюмке за тех, кто погиб в бою за Отечество своё, за того лейтенанта, за мою семью, которой нету. А потом расскажите о себе, где росли, учились, в какие страны ходите. Мне ведь так интересно о другой жизни, настоящей, узнать.
Затянулась встреча с бывшим подъесаулом где-то до полуночи, однако мрак ночной так и не опустился на землю, за полярным кругом в это время круглые сутки ярко светило солнышко. Шлюпка медленно отходит от острова. А на краю берега печальная фигура. Алексей Иванович на прощание прослезился:
— Ребятки, найдёте время, заглядывайте, буду очень рад. Я с вами за многие годы впервые человеком себя почувствовал.
Записал Владимир ЗЮЗЬКЕВИЧ