Птица беспомощно трепыхалась на асфальте. Одним крылом от­талкиваясь от шоссе, она тщетно пы­тался добраться до обочины дороги. Другое повисло и волочилось. Мимо проносились автомобили. Глазастые водители, увидев издали маленький, сизый комочек жизни, объезжали его.
С работы устало шел человек. На­толкнувшись на этот неравный поеди­нок жизни и смерти, поняв обречен­ность брата нашего младшего, он бро­сился, лавируя среди машин, к голу­бю, схватил его, прижал к груди и, ощущая частые, тревожные удары ма­ленького птичьего сердечка, побежал с ним домой.
Жена ничего не стала спрашивать. Она собрала старые тряпки, заткнула ими все знакомые дырки на веранде, тщательно проверила, не упустила ли что-нибудь, и Гришку, так она тут же окрестила голубя, впустили в его но­вое жилище.
Правое крыло было или сломано, или прокушено. То ли разбойник-мяука постарался, то ли птица где-нибудь неча­янно налетела на препятствие. Хозяин смазал йодом место травмы, наложил туда щепочку, перебинтовал, и таким образом Гришка стал раненым с пер­спективой на выздоровление.
На веранду, где проходил излечение сизокрылый, доступ был крайне ограничен. Сидела возле двери Мур­ка, хищно приложив уши и нервно раз­махивая хвостом, за что неоднократно получала не болезненный, но обидный хло­пок полотенцем. Отошла, смирилась… Тем временем крыло заживало. Расставаться с любимцем хозяева не пожелали. И решили вводить Гриш­ку в круг семьи и всех ее подданных. Взяв в руки полотенце, хозяин запус­тил на веранду Мурку. В одном углу лежало мясо для нее, в другом — зер­нышки для Гришки. Кошка волнова­лась, кося глаз на птицу, но она хоро­шо знала хозяина и помнила, зачем он держит полотенце. Опять же, запах мяса одержал верх. Гришка, что-то ласково воркуя сво­ему спасителю и покровителю, безмя­тежно клевал зернышки.
Такие сеансы повторялись изо дня в день, причем, хозяин все время сбли­жал места кормления. Наступил день, когда зернышки были рассыпаны воз­ле Муркиной чашки.
И ничего страшного не произошло. Сытая кошка доброжелательно посмат­ривала на нового, в общем-то, без­обидного члена семьи.
Крыло зажило, и Гришка даже про­бовал взлетать. Время от времени он садился на подоконник и подолгу смот­рел на улицу. Человек понял настроение птицы. Он затянул сеткой-рабицей верх вольера, где гуляли куры, и выпустил туда Гришку. Тот, как ни в чем ни бывало, стал бродить среди своих нелетающих сестер и питаться тем же кормом. Куры вначале с примитивным непониманием разгляды­вали его, а затем как-то сразу привыкли. Голубь быстро адаптировался к обстанов­ке и стал своим среди хохлаток.
И тут он привлек внимание петуха — властелина куриного хозяйства. Тот мед­ленно, важно подошел к сизарику, высо­комерно посмотрел на, с его точки зре­ния, малявку и снисходительно клюнул Гришку. Ах, лучше бы он этого не делал. Не было бы такого унижения перед дво­ровой общественностью. Дело в том, что, если у Пети крылья были для форса, для того, чтобы похлопать ими перед тем, как азартно прогорланить что-то невразуми­тельное, то у голубя это был рабочий орган.
Получив физическое оскорбление посредством удара петушиного клюва, го­лубь взмыл в воздух, затем завис перед головой обидчика и за считанные секун­ды нанес ему многочисленные удары крыльями. Ошеломленный петух с позо­ром ретировался. Голубь, как ни в чем ни бывало, снова разгуливал в кругу несу­шек. Петух, потряхивая головой, издали следил за сизокрылым. Не может быть. Такой маленький и осилил его — гордость дво­ра… Ну и поплатится же он сейчас.
Издав грозный боевой клич, Петя сно­ва ринулся на голубя. Да зря. Сеанс по­щечин повторился с новой силой. Петух опять вынужден был бежать.
Урок пошел впрок. Больше голубя он не трогал. Делал вид, что не замечает его. Тем более, что тот никак не вмешивался в его петушиные функции.
Так мало этого. Вечером, когда куры пошли на насест, за ними подался и Гришка. Он легко взлетел на самую вы­сокую жердочку и устроился на месте, которое традиционно занимал хозяин курятника. Петух, вошедший последним, наклонив голову, с недоумением посмот­рел на голубя сначала левым, за­тем правым глазом. Что делать? Налицо явное попрание его законных прав. Но он слиш­ком хорошо помнил результаты попыток решить вопрос силой.
Некоторое время поразмыслив, Петя вскочил на более низкий шесток, растол­кал своих жен, зачем-то клюнул одну из них и уселся посреди.
За всем происходящим во дворе вни­мательно наблюдал пес по имени Пират. Надо отметить, что он хорошо знал всех домочадцев. Увидев чужую кури­цу или кота, неистовствовал, заходясь в злобном лае, со своими же соблюдал нейтра­литет. Вообще-то было одно святое мес­то для него, к которому никто не должен был приближаться. Это большая кастрю­ля, из которой он ел. Не одна курица, по глупости пытавшаяся клевать из нее, ос­тавила здесь часть своего оперенья.
Гришка же, когда его совсем выпус­тили на свободу, во время приема Пира­том пищи, подошел к кастрюле и клюнул картошину. Пес поднял голову и уставил­ся на голубя. А тот, как ни в чем ни быва­ло, продолжал лакомиться собачьей пи­щей. Двор затих, ожидая развязки. Скан­дала. Однако его не случилось. Пират, о чем-то поразмыслив, продолжил еду. Причем с краю кастрюли, чтобы не ме­шать Гришке.
Дальше — больше. Поев, голубь зашел в собачью конуру. Обследовал ее, вышел и уселся перед носом Пирата. Тот раз­драженно зевнул, глухо проурчал, но не тронул птицу. А потом привык к малень­кому, неназойливому существу.
Гришка стал своим. Можно сказать, всеобщим любимцем. И даже когда од­нажды он устроился на спине лежащего пса, тот не стал возмущаться.
Как-то возле дома села стайка голубей. Гришка подошел к ним, что-то до­лго ворковал, а затем взвился с ними в небо. Хозяева дома замерли. Стая направилась к ближайшему леску и вскоре растаяла вдали. Во дворе во­царилось грустное молчание. Не ожи­дали, что Гришка так легко покинет их.
Пришло время кормить кур. Хозяй­ка вышла к ним с зерном и застыла на месте. На куче песка, греясь на со­лнышке, лениво растянулась кошка, снисходительно глядя на купающего­ся рядом в пыли голубя. Дескать, глу­пый, нашел развлечение.
— Гришка!!!
Голубь стремглав бросился к хозяй­ке, доверчиво уселся ей на плечо.
Вот эта доверчивость чуть было и не погубила его. К Мурке пришел кот. Рыжий, огромный бомжина. Без дома, без семьи. Один глаз его был выца­рапан в драке, зато другой смотрел зорко и сверкал хищно. Вот этот свой единственный глаз он и положил на Гришку. Затем лег на землю и по-плас­тунски стал подбираться к голубю. Тот же, избалованный всеобщим располо­жением и доброжелательностью, не подозревая о смертельной опасности, безмятежно что-то клевал.
Пират, еле не порывая цепь, захо­дился в бешеном лае. Кот, видимо по­нимая, что собака привязана, продол­жал свой коварный путь. Затем изго­товился. Прыжок. И голубь затрепе­тал, забился в не знающих пощады когтистых лапах одноглазого рыжего разбойника.
Пират издал жалобный стон и поч­ти повис на натянутой, как струна, цепи. Затем сел, как будто что-то вспомнив. Наклонил голову к земле и лапами стал срывать ошейник. Сле­дует отметить, что тот был ему не­сколько великоват, и пес этим иногда пользовался.
Кот между тем потащил голубя к ближайшим зарослям малины. Пират форсировал свои усилия. И, наконец, удалось. Огромными прыжками пес кинулся за ничего не подозревавшим котом. Короткая, ожесточенная схват­ка. Кот с диким воем стремительно по­кидает поле боя. Пират выплевывает кусок рыжего хвоста, клочья кошачьей шерсти.
Гришка, волоча по земле все то же, вновь прокушенное крыло и сильно хромая, направляется в сторону дома. Бдительно оглядываясь по сторонам, Пират идет сзади.
Вечером хозяева, со слезами на гла­зах, организуют новое врачевание лю­бимца. Тот благодарно что-то воркует.
С тех пор Гришка, наученный горьким опытом, стал очень четко отличать чужих котов от Мурки.

Владимир ЗЮЗЬКЕВИЧ