Вторая половина прошлого века. Время весьма слож­ное. А, собственно, когда оно было простым? И все ж-таки. С одной стороны, еще сильны веяния «оттепели», наступившей после ухода в мир иной вождя всех времен и народов, с другой — уже начинает собирать дань наград на свою необъятную грудь, тогда еще четко выговаривавший прак­тически все слова, государственный и партийный деятель, в будущем писатель и даже, кажется, кавалерист. Ведь наградили же его к юбилею золотым оружием — саблей. Это внутри стра­ны. А за ее пределами вновь разгорелось безумное пламя войны, на этот раз во Вьетнаме. Сидели в окопах и блиндажах, разгля­дывая друг друга через прицел, с разных сторон границы советские ребята с погонами и совершающие, якобы, культурную революцию соратники, последователи великого кормчего, орудия — игрушки в его руках.
Но речь не о них, а об одном рейсе теп­лохода Дальневосточного пароходства. Находясь во фрахте, т.е. в аренде, у японской фирмы после погрузки, он вышел из Страны восходящего солнца, взяв курс на Соединенные Шта­ты Америки.

Тихий океан встретил свежим ветерком, безрадостной метеосводкой и легкой грустью при мысли о дли­тельном переходе.
Но таков удел моряков, та­кова их работа. Все шло своим чередом. Каждые четыре часа меняется вахта в машинном от­делении и на штурманском мо­стике, по окончании рабочего дня собирается в помещении столовой команды экипаж, то ли, чтобы прослушать лекцию, а это уж забота первого помощника капитана, то ли на собрание или совещание. Опять же его проблемы. Вече­ром, после ужина, здесь же де­монстрируется кинофильм из двадцати, полученных на базе плавсостава в родном Владивостоке. К слову, к концу рейса их, пересмотрев уже по несколько раз, даже крутят не с начала, а с конца. И тогда черная пантера Багира не прыгает грациозно с дерева, а так же легко заскакивает на него задом, товарищ Сухов вначале стреляет, а затем медленно с поднятыми руками пятится в воду. Ну и так далее.
Каждую неделю, по поне­дельникам, кто-нибудь из ком­состава проводит политинфор­мацию, перед этим некоторое время терпеливо прослушивая эфир. И был такой нюансик. Все с нетерпением жда­ли, когда придет черед элект­ромеханика Кузьмича. Толковый специалист, малоразговорчи­вый, медленно, будто вытяги­вая из себя слова, излагал он созревшую мысль. Вкладывая душу в свое хозяйство — элект­ромеханическую часть судна, как бич Божий воспринимал эту общественную нагрузку. И были на то причины. Кузьмич мало ин­тересовался политикой и не по­нимал разницы между цзаофанями и хунвэйбинами, юродствующими в Китае. Если пер­вых он называл какими-то «салафанами», то вторых, вызывая бурный восторг экипажа, в чисто славянской трактовке. И ни­какие репетиции первого помощника с ним накануне политинформации положительного результата не давали. Когда дело доходило до осуждения действий этих нехоро­ших хунвэйбинов, Кузьмич крас­нел, напрягался, жалобно огля­дывал застывшую в напряженном ожидании столовую и под друж­ный хохот произносил то, что от него ожидали.
Но, в целом, переход через Тихий океан — это восемнадцать штормовых суток без пощады и милосердия, непрерывная, изматывающая качка, перехлес­тывающие через судно огромней­шие волны, обрушивающие на него неисчислимое количество тонн воды, постоянный, бдительный контроль за креплением груза на палубе, тщательное поддержание всех механизмов и оборудования в надежном техни­ческом состоянии. Так что, час­тенько было, мягко говоря, не до юмора.
Но вот и заокеанская страна. Неимоверное множество рекла­мы в самом изощренном ее оформлении, неумолкаемая ка­кофония музыки в эфире, сы­тые, вальяжные голоса дикто­ров…
Утром команда собралась на берег. Чего греха таить, мысли были конкретны и бесхитростны: как подешевле и побольше купить что-нибудь сво­им домашним. Ведь в то время болоньевый плащ считал­ся чуть ли не роскошью, а ней­лоновая рубашка и расцвеченные носки из того же материала — признаком состоятельности.
У Кузьмича былa своя конкрет­ная задача. Помимо разных там дамских мелочей для жены и до­чери, а эту проблему он решил просто — дал часть денег судо­вым женщинам — врачу и коку, они разберутся, главное со­стояло в выполнении поручения сына. Джинсы. А их в магазинах было столько, что глаза разбегались. Но весь вопрос в том, что сын сказал конкретно, какая ему фирма нуж­на. В суете прощания и расставания с родны­ми Кузьмич не записал название этой фирмы, будь она неладна, а сейчас никак не мог ее вспом­нить. Он с тоской смотрел на это джинсовое царство и что-то бормотал про себя.
Молодежь из его группы быс­тро отоварилась, как выражались моряки, успела уже и пивком с солеными чипсами по­баловаться, а он все никак не мог принять решение. Сына Кузьмич любил, гордился своим курсантом-отличником высшего морского училища и очень хотел сделать ему приятное.
Не так уже и много времени оставалось до конца увольнения и тогда все силы были брошены на помощь Кузьмичу.
— Ну, хоть что-нибудь припом­ните, ну намекательное такое.
Кузьмич отрешенно, вполго­лоса произнес:
— Деникин не Деникин, Юденич не Юденич, ну уж точ­но — не Колчак…
Братья-славяне весело расхо­хотались.
— Кузьмич, а может быть, Вранглер?!
— Во, точно Врангель… вражина белогвардейская!
Быстро пролетели дни стоян­ки в порту Сиэтл. Успели сходить в океанариум, кино, посмотреть диковинку — американский бое­вик, побывали с экскурсией на высокой башне, с которой лю­бовались панорамой красивого города, навестили попавшего в аварию советского рыбака, на­ходящегося на излечении в мес­тном госпитале.
И вот — оформлены все доку­менты, буксир вытащил судно на внешний рейд, забрал лоцмана, который традиционно пожелал счастливого плавания, семь фу­тов под килем и нетрадиционно, по-доброму, улыбнулся на про­щание.
Настроение у команды было на ахти ка­кое. На душе будто кошки скреб­ли. Из точки в нескольких сотнях милей по курсу на них надвигался тайфун.
Кто не был зимой в сошедшем с ума океане, не видел, как замерзают на лету брызги воды, как под ударом волн разлетается на кусочки толстенное стекло в штурманской рубке, как беспо­мощно, будто тростинка, вибриру­ет после удара носом теплохода об очередной накатывающийся на него беспощадный вал, массив­ная мачта. Кто этого не видел сам, тот не поймет, что такое декабрьский тайфун в Тихом океане. Эфир заполнен бес­порядочной морзянкой и в нем все чаще звучат три трагические буквы SOS (спасите наши души) — мольба о помощи погибающих.
На вторые сутки стихия при­няла советское судно в свои зло­вещие объятия. День мгновенно превратился в ночь. Гигантские валы многометровой высоты с закручивающимися пенными греб­нями с сатанинским наслаждени­ем, под адский аккомпанемент ветра, ринулись на теплоход. Даже виды видавшие моряки не могли припомнить урагана такой силы. И началась мучительная, изнурительная борьба за живу­честь судна, противопоставление не знающей пощады стихии опы­ту легкоуязвимой плоти людей и надежности металлической кон­струкции теплохода.
Груз в огромные долларовые суммы необходимо вовремя до­ставить в Японию, а в далеком Приморье ждут своих родных се­мьи. Часы сменяли друг друга, чередовались сутки. Миля за ми­лей оставались за кормой. Одна­ко шторм не утихал.
И здесь случилось самое страшное. После очередного уда­ра корпусом о кошмарно высо­чайшую волну, которую на фло­те называют волной-убийцей, вышла из строя рулевая установка. Если управляемое судно стоит перпендикулярно волне и прини­мает удар на относительно не­большую площадь носовой час­ти, то неуправляемое оно обре­ченно разворачивается к ней бортом и становит­ся игрушкой волн. Под их ударами на один борт все больше и больше смещается груз и наступит момент, когда оно неизбежно переворачивает­ся и погибает со всем экипажем, даже не успев дать сигнал бед­ствия. Трагический финал становится вопросом времени.
На теплоходе тревожно задребезжали колоколы — сигналы громкого боя аварийной тревоги. По трансля­ции прозвучало:
— Электромеханику срочно на мостик!
А он уже там. Капитан при­стально смотрит на него.
— Кузьмич, что стряслось?
— Электродвигатель рулевого управления вышел из строя.
— Сгорел?!
— Нет, от удара корпуса о вол­ну что-то нарушилось в схеме питания.
— Кузьмич, сорок шесть чело­век экипажа…
— И я в том числе… Разреши­те идти искать причину повреждения?
— Может, попробовать перей­ти на ручное управление?
— Пробуйте, только это без­надежно, при таком-то урагане… Я пошел, мои электрики уже прове­ряют схему.
— Кузьмич!
— Не первый год замужем…
И легко скатился по трапу. В тесном румпельном отделении боцман с десятком матросов тщетно пытались вручную уста­новить перо руля прямо. При каждом очередном ударе кор­пусом судна о волну их разбра­сывало в разные стороны. На голове одного из матросов бин­ты густо набухли кровью. Три электрика, прицепившись к трубопроводам карабинами, крепившимися на широких мон­тажных поясах, колдовали в щитках управления рулевой ус­тановкой. К ним присоединился и Кузьмич. Матросы с надеж­дой бросали взгляды в их сто­рону.
Но никто не беспокоил элек­триков истеричными вопроса­ми или нелепыми совета­ми. Все знали этих классных специалистов, верили в Кузь­мича.
На мостике капитан до бе­лизны и боли в пальцах сжимал ручки бесполезного штурвала. Время остановилось в кошмар­ном ожидании исхода. Положе­ние давно стало отчаянным.
Удары в борт становились все сильнее. Крен резко уве­личивался. Судно глубоко зарывалось в воду. Казалось, исход неизбежен.
Но вот электромеханик ра­зогнулся и подал сигнал нажать кнопку пуска. Щелкнул контак­тор, долгожданной надеждой загорелся зеленый глазок лам­почки, сообщающий о нор­мальной работе схемы, побед­но запел электродвигатель. Кузьмич негнущимися пальца­ми взял трубку телефона пар­ной связи с мостиком и ско­рее выдохнул, чем произнес:
— Все в порядке, капитан, еще погуляем и в морях, и на суше.
Пришлось хлебнуть и ост­ренького, и солененького мо­рякам, пока на горизонте не по­казался порт назначения. Сла­ва Богу, дело не дошло до го­речи у ожидавших их на родном берегу.
Грузополучатели в Японии вежливо сообщили, что, несмот­ря на то, что советский тепло­ход выбился из графика, на это имеются объективные причины и никаких штрафных санкций применяться не будет. И, что они восхищаются мужеством русских моряков, их верой друг в друга и волей к жизни.
Во Владивостоке судно по­ставили напротив морского вок­зала, практически в центре го­рода. На причале собралось большое количество встречающих. Не каждый день судно с моряками возвращается будто из небытия. Жены с платочками у глаз, дети, мате­ри, отцы, бабушки. Первым на трап ворвался парень в курсан­тской форме. Он схватил и под­нял на руках довольно-таки плотного Кузьмича. Тот, смахи­вая непрошенную слезу, ворч­ливо заметил:
— Не балуй, зови мать, пой­дем в каюту. Джинсы я тебе этого самого белогвардейца купил. И удумал же ты.
— Какие джинсы, батя, мы же здесь все поизвелись, мы же в курсе… как вы там. Управление пароходства все это вре­мя осаждали. Поехали прямо домой. Вон мать стоит. А Вранглер подождет…

Владимир ЗЮЗЬКЕВИЧ,
в прошлом первый
помощник капитана
Дальневосточного
морского пароходства